?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: литература

[sticky post] Первый пост

Здравствуйте.

Я люблю буквы, слова, книги и поэтому веду такой журнал. Закончила филологический факультет. Знаю чешский, польский, английский. Не представляю жизни без музыки, литературы и близких друзей. Люблю смотреть на красивое. Обожаю природу. Имею кучу хобби, в которых не блещу: рисование, разные виды рукоделия. Интересуюсь кухнями разных стран, постоянно готовлю и экспериментирую. Ищу свой путь. Люблю путешествовать как по России, так и за ее пределами. Жила в Чехии (3 месяца), Вьетнаме (9 месяцев. Записи про Вьетнам доступны по тегу Вьетнам), сейчас живу в Польше, Познань. Родом из Нижнего Новгорода. Феминистка. Чайлд-фри. Либерал. Не добавляю журналы о политике. Не разговариваю о политике с незнакомыми людьми.

Еще у меня есть инстаграмм с картинками моей жизни: meliell17
Раньше я не понимала пренебрежительного отношения к женской прозе. Никакой особой женскости в произведениях, написанных женщинами, я не замечала. Но стала читать «Зулейха открывает глаза», и поняла, о чем речь. К какому существительному определение (а то и два-три), к каждому глаголу деепричастие. И вроде бы всё складненько и ладненько, но журчит, не задевая сознания даже не смотря на казалось бы хороший сюжет, ради которого книгу, может, и стоило бы прочитать.

Хороший — то есть интересный, мало разработанный в литературе сюжет о жизни ссыльных кулаков нетитульной нации — к концу книги перестал казаться таким уж хорошим, потому что автор начал заворачивать к идеализации жизни в ссылке.
Я уже второй раз встречаюсь с подобной интерпретацией исторических событий, и она удивляет меня просто до глубины души. В первый раз я столкнулась с ней в книге Чудакова «Ложится тьма на старые ступени», которую мне порекомендовали как «любимую книгу всех филологов». В ней казахстанская ссылка описывается в духе робинзонады: ссыльные строят идеальный дом, ведут идеально продуманное натуральное хозяйство, в котором они — на все руки мастера — изготавливают абсолютно все предметы (в книге Чудакова меня поразил пассаж про изготовление медицинского градусника), да и плюс ко всему ведут невероятно насыщенную культурную жизнь: читают по памяти книги, говорят на французском, играют в шарады и ставят театральные постановки. Ссылка не обходится без интеллигентной бабушки, которая учит внуков есть в соответствии с дореволюционным этикетом, обучает всех желающих французскому и помнит книги на память. Ссылка не обходится без доктора старой закалки, который с помощью своих невероятных знаний и травок лечит все на свете болезни и разве что не воскрешает мертвых. Ссылка не обходится без некоего рукастого мужика, который без планов и чертежей строит идеальные дома. Ссылка не обходится без идеального агронома, который вообще-то выращиванием растений никогда не занимался, но уж как занялся, так ого-го! Дыни в Сибири вырастил!

Я объясню, почему меня возмущает идеализация ссылок. Это предательство исторической памяти. Да, может быть, не стоит малевать всю ссыльную жизнь одной черной краской, — и в ней, может, было место теплоте человеческих отношений, мелким радостям, — но построения идеального общества там точно не было, и идеализировать там совершенно нечего. Я что-то не помню, чтобы евреи, например, восхваляли быт в Освенциме, а угнанные на работы в Германию украинцы и белорусы — немецкий порядок.

Поэтому мне интересно, что побуждает авторов идеализировать такую печальную сторону российской истории. Стокгольмский синдром?

А что вы читали из современной русской литературы в последнее время? Что произвело на вас впечатление?

Tags:

Недавно по сети разошелся такой отрывок стихотворения:

Я тыщу планов отложу
На завтра. Ничего не поздно.
Мой гроб еще шумит в лесу.
Он — дерево, он нянчит гнезда.


Каково же оказалось моё удивление, когда это оказалось стихотворение чешского поэта Франтишека Грубина в переводе, предположительно, В. Яворивского. Полный оригинал на чешском можно прочитать здесь. Полный перевод лежит здесь.

Я заинтересовалась этим автором, и моментально набросала перевод одного его стихотворения.
V novoroční noci

Smrt:
Nesu ti spánek, dlouhý, přehluboký.
Okolo tebe po špičkách
přešly by války, potom šťastné roky
v tanci by roznášely jen tvůj prach.

Básník:
Mne nezvábíš! Já nechci ani jednu
propást z těch minut. Vím,
že každou z nich se o peříčko zvednu
a přitom hloub, hloub v sobě zakotvím.

Otvírám okno do půlnoci - celé
náměstí pod sněhem.
Všechno spí, přátelé i nepřátelé.
Mír, ticho kolem - a já bitva v něm.

Kéž, děti mé, je vždy tak v příštích rocích,
mír všude, do věků.
Jen jednu válku : v osamělých nocích
bitvy, ty velké bitvy v člověku.

V těch bitvách v sobě člověk stále sílí
vítězstvími i prohrami.
Kdybychom jenom chvíli polevili,
čas by se navždy zavřel nad námi.
Новогодняя ночь

Смерть:
Несу тебе глубокий сон я:
На цыпочках вокруг тебя пройдут
И войны и счастливые мгновенья
Твой прах в том танце разнося вокруг.

Поэт:
Меня не соблазнишь! Я не хочу
пропажи ни одной минуты.
Ведь каждая из них меня воздымет
И глубоко во мне запечатлится.

Полночное окно, в нем площадь
Вся видна под снегом.
Друзья, враги — все равно спят.
Мир, тишь вокруг, а я в том мире битва.

Ведь, милые мои, так будет
и в годах грядущих:
Извечный мир и лишь одна война:
О, битвы, битвы человека в одинокой ночи...

В тех битвах вырастает человек:
Себе проигрывая, себя же побеждая.
А если на секунду ослабеет,
То время остановится над ним.

Это был удивительный опыт! Я никогда не понимала, как можно переводить поэзию, считала даже, что это дело неблагодарное и бессмысленное, но когда я встретилась с этими текстами, мое восхищение оказалось так велико, что этими текстами захотелось поделиться. Я «села на хвост» чужой музе и написала это стихотворение на русском.
Всё моё детство прошло под знаком одной книги. Одна книга повлияла на него самым коренным образом.
Эта книга довольно плохо ищется в интернете. Она вышла в 1993 году, когда мне был год. Наверное, кто-то из родственников купил ее для меня про запас.

Вот здесь есть оглавление этого сборника. Я помню - не каждое произведение, а каждое чувство от каждой сказки. Какой занудный был Одоевский. Как мама не любила читать мне "Алису в стране чудес". Какие были чудесные имена в польской сказке: Яцек и Зося. Какая жутковатая и нездешняя была японская сказка с участием (конечно!) лис. Какой интерес вызывала жизнь утконосов.

Мне читали эту книгу, когда мне было лет пять, - после этого возраста я и сама научилась читать. Я помню, какими реальными и волнующими мне казались приключения Али в стране цифр и потом в стране букв: я как раз училась счету и алфавиту. Я очень завидовала этому короткому и красивому имени. Моё имя - Саша (или бабушкин вариант Шура) - казалось мне мальчиковым и неприятным. Я даже просила звать меня Алей, но никто меня не послушал. Эти сказки наложились на мультик Сейлор Мун, и я придумала себе целую группу воображаемых друзей, которая называлась "Неля, Эля, Аля и я". Мы были очень красивые, длинноволосые, и спасали мир, а также переживали всякие невероятные приключения и опасности.

А "Свадьба в собачьем городке" дала толчок моему воображению, и я придумала целую планету, которую населяли умные собаки, и лет до 10, наверное, с увлечением о ней рассказывала. В самых мельчайших подробностях. Какие у собак обычаи, праздники и традиции.

Больше всего мне нравилась сказка про гнома Хёрбе и лешего Цвоттеля. Во-первых, они жили в лесу! Лес был моим домом. На протяжении всего детства каждое лето я проводила на даче у бабушки. Дача была окружена чудесным лесом, в который мы ходили почти каждый день: собирать грибы, ягоды, наблюдать за лягушками, купаться. Лес был для меня самым естественным окружением. И про лес, про лесных жителей, очень мало кто писал. Во-вторых, мне очень нравилось, что герои этой сказки живут в лесу не покидая его. Жить в лесу даже зимой было моей мечтой. В-третьих, герои были на полном самообеспечении: лес давал им абсолютно всё, что нужно было для жизни. Эдакая автономная цивилизация. У них не было ни города, ни упоминаний о городе, ни самой возможности города. В-четвертых, имена героев были крайне необычными для русского слуха. Хёрбе и Цвоттель. В-пятых, я всегда была кинестетиком. Мне всегда были важны запахи, оттенки, и в этой книге они были:

Взял Хёрбе ковригу черного хлеба. У гномов хлеб особый, ароматный и очень вкусный. Он пахнет немного сосновой смолой, чуть-чуть лисичками, самую малость зрелой ежевикой и слабо-слабо вереском. Разломишь хлеб — и вдыхай запахи позднего лета.

Для меня самым прекрасным было то, что я знала, как всё это пахнет. Смола, лисички, ежевика и вереск были для меня не экзотикой, а обычным, - но от этого не менее прекрасным окружением. Для меня всё описанное было совершенно естественно.

А еще это невероятно поэтичная книга:

О, гномьи шляпы совсем не похожи на обычные войлочные или соломенные! Для такой шляпы берется особый материал: на одну шестую она состоит из птичьих перьев, на одну пятую — из мышиной шерсти. И еще — из паутинки бабьего лета, из колечка дыма, из волокна папоротника. И еще на девяносто девять девятых разных разностей. А если хоть самой малости недостанет, то и шляпа не получится.

Но и это еще не все. Шляпа не считается готовой, пока ее девять раз не намочит дождик, девять раз не высушит солнышко, девять раз не увлажнит роса и девять раз не схватит иней. Да еще девять майских гроз над ней должны прогреметь, девять июльских солнц должны прожарить ее насквозь и девять январских морозов протрещать. А кроме того, необходимо, чтобы шляпа девять раз побывала под вечерней звездой и девять раз под ночной луной. Только тогда получится настоящая гномья шляпа.

Такая, что в каждое время года имеет свой особый цвет. Весной она нежно-зеленая, как кончики еловых лап, летом — темная, будто листья брусники, осенью — пестро-золотая, как палые листья, а зимой она становится чисто белой, как первый снег. Вот что такое настоящая гномья шляпа.

При этом мир этой книги упорядочен. В нем не происходит катастроф типа похищения Бабой Ягой и уноса за тридевять земель. Этот мир благоустроен, находится в порядке (то ли греческий космос, то ли немецкий орнунг) и внимателен к мелочам: его герои варят варенье, пекут хлеб, делают шляпы.
Автор этой чудесной книги, как я вчера узнала, родился в Чехии. В городе Либерец. По-другому, наверное, в моей жизни и быть не могло.

Вторым самым запоминающимся произведением была сказка "Про жеребенка Мишу и мышонка Терентия". Эта книга очень грустная.

Мышонок Терентий был сиротой. Бабушку его съел кот. Маму унесла сова. Папа ушел за сыром и не вернулся. Осталась у мышонка Терентия только прабабушка Агриппина.

Вот это трогательное "Папа ушел за сыром и не вернулся" стало нашим семейным мемом. Так говорили и про нашего папу, и про прочих несознательных пап, которые исчезают непонятно куда.
Но с другой стороны, эта книга очень смешная. Или, по крайней мере, моя мама умела ее так читать.

Однажды, когда она, по обыкновению, сидела в тени лопухов, у крепостной стены, смотрела вверх и грустно вздыхала, к ней подошел милиционер товарищ Марусин.
— Прошу прощения, у вас неприятности?
Милиционер товарищ Марусин, естественно, не мог пройти мимо прабабушки, когда она так грустно вздыхает.
— Вздохнешь не раз, если приходится смотреть на правнука, задрав голову, — объяснила ему прабабушка. — Мне так хочется дать ему какой-нибудь дельный совет, но чтобы туда залезть, нужно быть либо очень молодой, либо летучей.

Мышь, которая говорит, что нужно быть летучей. Я помню, как у меня живот от смеха болел.
Эта книга говорила о рисовании, что меня очень трогало, потому что я обожала рисовать. Причем рисование мышонка Терентия было очень вдохновенным и настоящим.

Мышонок Терентий рисовал. Древние башни крепости, почти малиновые, как бы летели вверх, и песок желтый как бы сливался с рекой синей-синей и отвесно уходил в глубину. Трава зеленая кружилась плавно, как медленные карусели. А у крепостной стены стоял жеребенок Миша, приводя все цвета природы в движение своим удивительным золотистым цветом.

При этом книга была такой философской, что мама иногда говорила: я не понимаю, зачем это.

Что там, за холмом
Жеребенок Миша вышел из города. Побежал по полю и увидел холм.
«Интересно, — подумал жеребенок Миша. — Что там, за холмом?»
Обогнул холм и увидел перед собой холм.
«Интересно, — подумал он. — Что же там, за холмом?»
Еще раз обогнул холм и опять увидел перед собой все тот же холм.
Жеребенок Миша крепко задумался.
— А может быть, холм для того и стоит, чтобы оно было — что-то там, за холмом.
И когда Миша домой шел, то, оглядываясь, он видел холм.
И оно было что-то там, за холмом.

Вот так. А это я - в том возрасте, когда мне и читали эту книгу. С бабушкой и кошкой Пуськой.

Хочу прочитать "Муми-троллей". 

Profile

meliell17
Александра

Latest Month

November 2019
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by yoksel